Этап 1. Мачеха, которая стала мамой
На самом деле я не такая беспомощная и бедная, как думают мои дети.
И умирать, как им бы хотелось, я тоже пока не собираюсь.
Меня зовут Валентина Павловна, мне шестьдесят три. Двадцать пять лет назад я вышла замуж за мужчину с тремя детьми — Артёмом, Кириллом и Олей. Тогда им было девять, семь и пять. Их мама погибла в аварии, и в доме стояла такая тишина, будто вместе с ней похоронили и смех, и радость.
Я пришла в их жизнь, когда боль ещё была свежей. Сначала они смотрели на меня настороженно, почти враждебно. Оля пряталась за спиной отца, мальчишки демонстративно хлопали дверями.
— Мы маму не забудем, — сказал мне однажды Артём, самый старший. — И ты нам не нужна.
Я тогда опустилась на корточки, чтобы смотреть ему в глаза, и ответила:
— И не нужно меня вместо мамы. Мама у вас одна. Я просто буду рядом, если понадобится.
Понадобилась я очень скоро. Муж умер от инфаркта через год после нашей свадьбы. Сломался в одну ночь — свалился у порога, когда возвращался со смены. И вдруг оказалось, что в доме только я взрослая. И только я знаю, как платить по коммуналке, чем кормить троих растущих детей и где искать подработку, чтобы хватило на учебники и зимние ботинки.
Я работала медсестрой в районной поликлинике, вечером мыла подъезды, по выходным шила людям шторы и подшивала брюки. Мы жили скромно, но дружно. Я таскала на родительские собрания пироги, помогала с уроками, сидела с ними по ночам во время ветрянки и ангин. Слушала первые тайны, успокаивала после первых неудач и тренеровала первые признания в любви.
Со временем «Валентина Павловна» превратилась в «тётю Валю», а потом и в простое, тёплое «мама». Первый сказал так Кирилл — случайно, во сне. Потом Оля, когда разбила коленку. Артём дольше всех гордился своим упрямством, но однажды, увидев меня у дверей его больничной палаты после операции на аппендицит, тихо прошептал:
— Мам… ты пришла?..
И этого слова мне хватило на годы.
Этап 2. Награда, которой не случилось
Когда дети разлетелись по своим жизням, я впервые позволила себе выдохнуть.
Артём женился и уехал в другой город, Кирилл устроился в «солидную фирму», как он любил говорить, Оля вышла замуж за юриста и родила мне двух внуков.
Я радовалась за них всем сердцем. Помогала, чем могла: сидела с маленькими, давала деньги «до зарплаты», передавала домашнюю консервацию. Внуки называли меня бабой Валей, обнимали за шею, требовали ещё блинов.
Я думала, что это и есть моя награда за все бессонные ночи и мозоли на руках.
Но время шло, дети всё реже заезжали ко мне. У всех дела, кредиты, дачи, карьерный рост. Звонки сокращались до дежурного:
— Мааам, привет, у нас всё нормально, у тебя как? Ну ладно, потом поговорим, я на совещании.
Я не обижалась. Сначала. Сама себя уговаривала: «Молодые,busy, главное — живы-здоровы». Но однажды я попала в больницу с сердцем и пролежала там неделю — никто из них так и не навестил. Лишь на третий день Оля прислала холодное:
«Мам, как ты? Мы с детьми не успеваем, Кирилл обещал заехать».
Кирилл не заехал. Артём ограничился одним звонком.
Диагноз оказался серьёзнее, чем я ожидала: хроническая сердечная недостаточность, диабет, проблемы с суставами. Врачи говорили мягко, но честно: берегите себя, много не ходите, избегайте стрессов.
«Стрессы» начались, как только я вернулась домой.
Этап 3. Планы на мою смерть
Всё я услышала случайно. Или, может быть, так было нужно.
В субботу у меня собрались все трое. Редкий случай — обычно кто-то да не мог. Я испекла фирменный пирог с капустой, сварила борщ, нарезала селёдку под шубой. Дети ели с аппетитом, внуки бегали по квартире, кричали, спорили из-за машинок.
— Мам, ты иди отдыхай, мы сами посидим, — сказала Оля, когда я начала собирать тарелки.
Я послушалась — действительно устала. Закрыла дверь в свою комнату, легла, но сон не шёл. От кухни отделяла только стенка и старая дверь, которая плохо прилегала. И я невольно стала свидетелем разговора.
— Значит, так, — начал Артём деловым тоном. — Я узнавал насчёт кладбища. Там, где батя лежит, новые участки почти закончились, но через знакомого можно выбить место рядом. Надо решить, будем брать?
У меня перехватило дыхание.
— Конечно, будем, — тут же ответил Кирилл. — А то потом вообще хотя бы где-нибудь пристроить не сможем. Ты ж знаешь, как сейчас всё.
— Надгробие тоже лучше сразу заказать, — вступила Оля. — Пока цены не поднялись. Я вчера смотрела каталоги, там есть приличные варианты. Без этих ангелов как у новых русских, аккуратный камень, портрет, даты…
— Какие ещё даты, она ж жива, — фыркнул Кирилл.
— Ну год рождения знаем, год смерти потом добавят, — спокойно заметил Артём. — Так даже дешевле выходит, чем позже всё переделывать.
Послышался звук льющегося чая.
— Вы уверены, что это… не преждевременно? — Оля всё-таки поколебалась. — Мало ли, она ещё десять лет проживёт.
— Ты видела её анализы? — усмехнулся Кирилл. — Сердце, сахар, давление… Она еле ходит. Хорошо, если пару лет протянет. Нам надо думать наперёд. Квартиру тоже надо решать, пока она жива, иначе потом с переоформлением замучаемся.
— Может, она нам и так её оставит, — неуверенно произнесла Оля. — Она же добрая…
— Добрая-добрая, да только жизнь показала, что на доброте далеко не уедешь, — отрезал Артём. — Я не хочу, чтобы жильё потом делили через суд. Надо оформить всё сейчас: дарственную или ещё как. Только аккуратно, без резких движений, а то она упрётся.
В этот момент я поняла, что перестала дышать. Медленно села на кровати.
Квартира — та самая, которую мы с их отцом получили ещё по молодости, а потом выкупали. После его смерти я вытащила оставшиеся деньги, закрыла все долги, помогла детям с учёбой, не дала им клубиться по подвалам. А теперь они обсуждают, как удобнее разделить то, что ещё принадлежит мне.
Про участок и могильную плиту я даже думать не могла. Меня буквально трясло.
— Главное — не пугать её, — продолжал Артём. — Ты, Оль, чаще забегай, теребни разговоры про «а вдруг что», про завещание…
— Могу договориться с нотариусом знакомым, — вставил Кирилл. — Он подскажет, как лучше.
Я лежала и слушала, как мои дети деловито планируют мою смерть.
Не убийство — нет. Просто удобный уход, который решит их жилищные вопросы.
И вдруг мне стало… тихо. Не так, как в начале, когда сердце колотилось.
А какое-то ледяное спокойствие.
Им было легче представить меня на кладбище, чем рядом с собой за одним столом.
Этап 4. Секрет, о котором они не знали
О том, что у меня есть деньги, дети действительно не знали.
После смерти мужа мне досталась не только квартира, но и небольшая страховка. Тогда, двадцать четыре года назад, это были не такие уж большие деньги, но я положила их на депозит. Потом открылся ещё один — когда неожиданно умерла моя тётя и оставила мне в наследство свою однушку в другом городе. Я сдала её, потом продала, а деньги опять положила на счёт.
Я никогда об этом не говорила. Дети всё равно считали, что я «сидела дома» и «жила на их помощь» — хотя единственная «помощь» с их стороны сводилась к пакетам с мандаринами на Новый год.
За эти годы сумма на счетах выросла. Не до миллионов, но до приличных денег, которых хватило бы мне на хороший дом престарелых или частную сиделку, если состояние ухудшится. Плюс та самая квартира, которую они уже мысленно поделили — была записана только на меня. Муж перед смертью настоял: «Ты их дорастишь, вот пусть у тебя и будет контроль».
В тот вечер, когда они ушли, я достала папку с документами. Положила на стол: выписки из банка, свидетельство о собственности, завещание, составленное много лет назад — тогда я действительно собиралась всё оставить детям поровну.
Я прочитала его внимательно.
Потом взяла ручку и по диагонали написала: «Аннулировано».
Наутро я записалась к нотариусу.
— Вы уверены? — пожилая нотариус с короткой стрижкой внимательно посмотрела на меня поверх очков. — Вы хотите лишить наследства всех троих?
— Да, — ответила я. — Но совсем бессердечной быть не хочу. Квартиру я завещаю фондy, который занимается детьми-сиротами. Деньги — частично им, частично моей племяннице. Она одна за все годы звонила мне просто так, не когда что-то нужно.
— А дети? — уточнила нотариус.
— Дети получили от меня главное наследство — своё образование, здоровье и крышу над головой в детстве, — спокойно сказала я. — С остальным пусть справляются сами.
Нотариус вздохнула, но ничего больше не сказала. Мы оформили бумаги, и я почувствовала себя легче.
Я не мстила. Я просто переставала быть их запасным кошельком даже после смерти.
Этап 5. Моя маленькая месть — жить
Следующие недели я посвятила себе.
Звучит смешно в шестьдесят три, но я действительно впервые за много лет думала только о своих желаниях.
Я оформила путёвку в хороший санаторий — тот, про который врачи говорили: «вам бы туда, но дорого». Теперь я могла себе это позволить. Сдала квартиру на время поездки — официально, с договором. Заодно и проверила, каково это — жить не в четырёх стенах, где всё напоминает о прошлом, а в светлом номере с видом на сосны и море.
В санатории я познакомилась с Галиной Петровной — бодрой женщиной семидесяти лет, которая после инсульта заново училась ходить. У неё тоже были дети, но они жили за границей и писали раз в месяц.
— Знаете, Валя, — сказала она как-то вечером, когда мы сидели на лавочке, — в нашем возрасте главное — не думать, кому мы что должны. Мы уже всем давно всё отдали. Теперь надо пожить для себя.
Я слушала шум волн и понимала, что она права.
Лечение пошло на пользу. Давление выровнялось, сердцебиение стало спокойнее, сахар снизился. Врач удивлённо поднял брови:
— Вы, оказывается, совсем не «ходячий труп», как вам напугали. При правильном режиме вы ещё ого-го сколько проживёте.
Я хмыкнула. Если бы мои дети это услышали, наверняка расстроились бы.
Вернувшись домой, я обнаружила в почтовом ящике целую пачку извещений и пару помятых открыток. На одной — от Оли:
«Мам, где ты пропала? Мы с детьми хотели заехать, а тебя нет. Позвони.»
На другой — от Кирилла:
*«Мам, зачем ты закрыла наш общий доступ к твоему счёту? Сломался холодильник, мы планировали взять оттуда немного и потом вернуть». *
Ага, до пенсии они дойдут, прежде чем «вернуть».
Телефон разрывался. Я выключила звук и стала разбирать чемодан.
Первой приехала Оля.
Этап 6. Когда дети вдруг вспоминают, что у них есть мать
— Мама, — влетела она в квартиру без звонка, как всегда. — Ты где была?! Мы с ума сошли! Я Антона подняла, Кирилл весь извёлся!
Я спокойно поставила на пол чемодан.
— В санатории. Лечилась.
— И ты не могла сказать?! — Оля вскинула руки. — Ты хоть понимаешь, как мы переживали?
Я посмотрела на неё внимательно. Пуховик дорогой, маникюр аккуратный, на шее золотая цепочка. В глазах — не страх потерять маму, а раздражение, что «ресурс» уехал, не предупредив.
— Так же, как вы переживали, когда я лежала в больнице с сердцем? — тихо уточнила я.
Она запнулась.
— Это другое, — пробормотала. — Тогда у нас были дела. У детей школа, у Андрея суды…
— А у меня сейчас — моё здоровье, — ответила я. — И мои дела.
Оля села на стул, скрестила руки.
— Ладно, не будем о прошлом. Нам надо поговорить. Мы тут с братьями решили… В общем, надо оформить на нас квартиру заранее, чтобы потом не было проблем.
— О, наконец-то, — улыбнулась я. — А я всё ждала, когда вы к этому подведёте.
— Мам, ну не делай такое лицо, — скривилась Оля. — Это же обычная практика. Ты же сама говоришь, что тебе трудно, что здоровье не то. Мы будем рядом, помогать…
— Рядом, как в прошлый раз? — не удержалась я. — Когда обсуждали мой могильный участок и надгробный камень, пока я в комнате лежала?
Оля побледнела.
— Ты… ты слышала?
— Каждое слово, дочка, — кивнула я. — Про даты, про «пару лет протянет», про «надо оформить сейчас, пока жива».
Она пыталась что-то сказать, но я подняла руку.
— Не утруждайся. Я уже всё для вас оформила.
Глаза Оли загорелись.
— Правда? Мам, ну вот видишь, мы зря переживали… То есть как оформила?
Я достала из папки копию завещания и положила перед ней.
— Вот. Я составила новое завещание. Вы с братьями — не наследники.
Оля сначала не поняла. Потом прочитала строчки и резко поднялась.
— Ты… ты что, с ума сошла?! Мам, ты не имеешь права!
— Имею, — спокойно ответила я. — Квартиру я завещала детскому фонду. Деньги — частично им, частично моей племяннице Лене. Она хотя бы раз в месяц писала мне не за деньгами, а просто узнать, как я.
— А мы? — у Оли дрожал подбородок. — Мы тебе кто?!
— Люди, которые выбрали мне место на кладбище, пока я ещё жива, — сказала я жёстче, чем собиралась. — Которые видят во мне только квадратные метры и нолики на счёте. Я вас любила, Оля. Люблю до сих пор, наверное. Но больше не собираюсь покупать вашу любовь.
Она молча схватила сумку и вылетела за дверь.
Через пару дней приехали братья. Разговор получился тяжёлым, с криками и обвинениями в «предательстве». Они говорили, что я «поддалась на манипуляции чужих людей», что «нас оставишь ни с чем», что «так не поступают родные матери».
Я выслушала. Потом тихо сказала:
— Родные дети так не выбирают при жизни кладбищенский участок для матери. И не рассчитывают, через сколько лет она «освободит жильё». Я вам дала всё, что могла. Любовь, заботу, образование, старт. Остальное — не моя обязанность.
Они уехали, хлопнув дверью.
Я думала, что сердце не выдержит. Но выдержало. А потом… стало легче.
Эпилог. Что я оставлю после себя
С тех пор прошло два года.
Дети стали появляться реже. Но если уж приезжают — без намёков на деньги и жильё. Сначала приходили, как на допрос, пытались «раскрутить» меня на изменение завещания. Потом, когда поняли, что я твёрда, смирились.
Оля однажды привела внуков просто так, без повода. Мы пекли печенье, рисовали, обсуждали их школу. Перед уходом она задержалась в коридоре.
— Мам… — сказала тихо. — Прости нас. Тогда… мы правда думали не о тебе, а о квартире. Страшно было остаться без неё. А сейчас я понимаю, что страшнее — остаться без тебя.
Я улыбнулась. Ничего не ответила — просто обняла её. Завещание менять я не стала, но в душе оттаяла.
Кирилл иногда звонит, интересуется здоровьем:
— Мам, тебе продукты привезти? Лекарства?
Артём предложил возить меня на обследования в свою клинику — устроился администратором в частный центр.
Я не знаю, искренне ли это. Может, где-то в глубине они всё ещё надеются, что я, растрогавшись, перепишу всё обратно на них. Но теперь это уже не так важно. Важнее то, что я перестала жить страхом их осуждения и ожиданием благодарности.
Я продолжаю лечиться, гулять в парке, иногда езжу в тот самый санаторий. Раз в месяц провожу занятия в детском доме — учу девочек шить и кроить. Они смотрят на меня так, как в детстве смотрели мои приёмные дети — с надеждой и жадным интересом. И я понимаю: если когда-нибудь мои деньги действительно достанутся этим детям, а не тем, кто давно перестал видеть во мне человека, я всё сделала правильно.
Иногда я представляю себе тот день, когда меня не станет.
Дети, скорее всего, будут в шоке, узнав, что квартира ушла фонду, а деньги — на стипендии для сирот. Возможно, они будут злиться, говорить обо мне всякое.
Но я успокаиваю себя мыслью: не наследство делает нас родными, а то, как мы ведём себя, пока близкие живы.
Я не знаю, сколько мне ещё отпущено. Может, год, может, десять.
Но я точно знаю одно: эти годы я проживу не в ожидании смерти и не под чужие планы на мой участок на кладбище. Я проживу их так, как хочу сама — с книгами, вязанием, детскими голосами на занятиях и редкими, но всё же тёплыми визитами тех, кого я когда-то назвала своими детьми.
И когда придёт время, на моём памятнике будет скромная надпись, которую я уже выбрала сама:
«Здесь лежит женщина, которая никому ничего не должна.
Но очень многим дала».
