Этап 1. Восьмой месяц и новость, которая сбила дыхание
Когда я была на восьмом месяце беременности, я узнала, что мой муж мне изменяет.
Не из киношных сцен с помадой на воротнике — всё проще и грязнее.
Я сидела дома на диване, пузо упиралось в стол, ноутбук стоял сбоку. Денис оставил телефон на зарядке и уехал «на объект». Он всегда работал «на объектах» — стройка, какие-то переговоры, встречи с заказчиками.
Телефон пискнул. Я автоматически взяла его — у нас никогда не было тайных паролей. На экране высветилось:
«Зайчик, я купила то бельё, которое ты просил. Жду вечером »
Отправитель – «Кристина салон».
Сначала я даже решила, что это спам. Но палец сам потянулся открыть переписку. И там… месяцы общения, фотографии, признания.
«Жена толстая как бегемот», «родит – подам на развод», «с тобой я наконец живу».
Я сидела, вцепившись в телефон, а малыш внутри вдруг затих и будто прислушался вместе со мной.
Когда Денис вернулся вечером, я не закатывала сцен. Просто положила телефон на стол.
— Объясни.
Он посмотрел на меня, на живот, на экран. Плечи дёрнулись, но уже через секунду он усмехнулся:
— А что тут объяснять? Ты же сама всё прочитала.
— Ты мне изменяешь?
— Слушай, Ань, — он налил себе чаю, как будто мы обсуждали прогноз погоды. — Ты беременная, сама знаешь… полгода уже ничего. Мужик я живой. Да и вообще, это просто… ну, развлечение.
— Развлечение?
— Не драматизируй. Ребёнок вот-вот родится, нам нельзя сейчас скандалить.
Я ушла к маме. С сумкой, с распухшим лицом и ощущением, будто у меня под сердцем не ребёнок, а камень.
Мама слушала долго. Потом вытерла мне слёзы и сказала то, что, как ей казалось, было мудростью поколений:
— Уходить нельзя. Думать нужно о будущем ребёнке. Мужики все такие. Родишь, успокоится. Главное — чтобы у ребёнка был отец.
— А мне что делать с этим? — я показала ей телефон.
— Стереть, — ответила она. — И жить дальше.
Я осталась.
Этап 2. День родов: боль, обида и одно обещание
В день родов я рыдала от боли и от обиды. Схватки начались ночью, воду мне привёз Денис, но лицо у него было недовольное, как будто я специально выбрала неудобное время.
— Ты можешь не орать? — прошипел он в машине. — Водитель нервничает.
В родзал он не пошёл, сказал, что не любит вид крови. Я осталась одна с акушеркой и врачом.
— Дышим, Аня, дышим…
Я старалась. Но каждый раз, когда волна боли прокатывалась по телу, вместе с ней всплывали фотографии из той переписки. Белое бельё, её смех, его «скучаю».
Когда дочь наконец закричала, я рыдала уже не от боли.
Через несколько часов палата наполнилась людьми: медсёстры, соседка по палате, её муж с цветами. Денис заехал на пять минут, сунул букет, сфотографировал нас на телефон и убежал «по делам».
А вечером пришёл папа.
Он сел рядом на стул, не говоря ни слова. Просто смотрел, как я кормлю маленькую Веронику, как дрожат мои пальцы.
— Пап… — я попыталась улыбнуться. — Всё хорошо.
Он тихо взял меня за плечо:
— Аня, ты больше никогда не будешь плакать.
— Пап, ну… — я усмехнулась сквозь слёзы. — Малышка мелкая, ещё сто раз буду плакать от усталости.
— Не об этом, — покачал он головой. — Ты больше не будешь плакать из-за него. Я обещаю.
Я тогда не поняла, что он имел в виду. Подумала, просто хочет поддержать, как отец. Погладил меня по голове, поцеловал дочку в лобик и ушёл.
А через сутки, когда меня выписывали, он снова появился — серьёзный, собранный. Впрочем, я была слишком вымотана, чтобы заметить в его глазах ту холодную решимость.
Пока он не показал мне…
Этап 3. Возвращение домой и маленькая папкина тайна
Первую неделю дома я существовала на автомате. Ночные кормления, памперсы, бесконечное «Аня, где мои носки?», «Ань, что у нас на ужин?» от мужа.
Денис приходил поздно, иногда с запахом чужих духов. Мама говорила:
— Не вздумай истерить при ребёнке. Терпи.
Я молчала.
На восьмой день после выписки папа зашёл к нам «на чай». Он поиграл с внучкой, расспросил про здоровье, а потом внезапно сказал:
— Ань, а можно тебя на минутку?
Мы вышли на кухню. Он достал из портфеля тонкую чёрную папку.
— Знаешь, когда ты пришла ко мне тогда на восьмом месяце и всё рассказала… — начал он, — я сначала хотел просто пойти и набить ему морду. Честно. Но потом подумал: что толку?
— Пап, не надо… — я устало прикрыла глаза.
— Подожди, — он поднял руку. — Я решил сделать так, чтобы ты действительно могла уйти, если захочешь. Не потому что эмоции, а потому что будешь защищена.
Он раскрыл папку. Там лежали какие-то договоры, копии паспортов, нотариальные бумаги.
— Что это?
— Договор дарения, — спокойно сказал папа. — Полгода назад мы с мамой продали дачу. Я купил на эти деньги небольшую двухкомнатную квартиру и оформил на тебя.
У меня закружилась голова.
— Как… когда?..
— Когда ты решила «остаться ради ребёнка», я понял, что однажды всё равно придёт день, когда ты захочешь уйти. И чтобы тебе не пришлось выбирать между собой и дочкой, у тебя должно быть своё жильё. Без ипотеки, без его фамилии в документах.
Он перелистнул бумаги:
— Здесь ещё один документ. Денис подписал согласие, что эта квартира — исключительно твоя собственность, и претендовать на неё не будет.
— Денис подписал?
— Да. Я сказал ему, что хочу сделать тебе сюрприз ко дню рождения. Он даже не прочитал как следует.
Я смотрела на строки, не веря глазам.
— Пап, это же… много денег…
— Это цена за то, чтобы моя дочь могла в любой момент сказать: «Хватит», — твёрдо ответил он.
И тогда я впервые поняла, что он имел в виду, когда в роддоме сказал: «Ты больше никогда не будешь плакать».
Он дал мне не только крышу над головой. Он дал мне выбор.
Этап 4. Последняя капля: когда терпеть стало дороже, чем уйти
Я всё равно не ушла сразу. Наверное, нужно было время, чтобы дозреть.
Денис какое-то время притих. Поначалу даже приносил покупки, мог помыть посуду. Мама шептала:
— Видишь, ребёнок всё меняет. Потерпела — и не зря.
Но через месяц всё вернулось на круги своя.
Однажды ночью Вероника долго не могла уснуть, плакала. Я носила её на руках, еле держась на ногах. Денис лежал в телефоне.
— Можешь хотя бы подержать её, пока я в туалет схожу? — попросила я.
— Аня, я работаю с людьми целый день, я устал, — не отрываясь от экрана, буркнул он.
— А я, значит, отдыхаю?
— Не придирайся. У тебя декрет, ты дома.
Вероника закричала громче. Я сама была на грани истерики.
— Денис, пожалуйста, помоги!
Он резко поднялся, вырвал у меня ребёнка:
— Да что ты как ненормальная?! Если не справляешься — надо было думать, прежде чем беременеть!
Эти слова ударили сильнее, чем все его измены.
В ту ночь я уснула сидя на кровати, прижимая Веронику к груди. Утром проснулась от того, что папа писал сообщение:
Папа: Как вы? Нужна помощь?
Я долго смотрела на экран, а потом вдруг поняла: мне правда нужна помощь.
Я написала:
Аня: Пап, можно мы с Верой у тебя немного поживём?
Ответ пришёл почти сразу:
Папа: Я ждал, когда ты сама это скажешь.
Вечером, пока Денис был «на встрече», я собрала для нас двоих две сумки. Не истерично, не по-киношному, а очень спокойно. Документы, одежда, немного игрушек, памперсы.
На столе оставила записку:
«Денис, я знаю о Кристине и обо всех остальных. Я устала быть декорацией твоей семейной жизни.
Ключи оставляю у соседки.
Мы с Верой переезжаем.
Квартира, в которой ты сейчас живёшь, – моя. Документы в папке на шкафу.
Если хочешь — можем цивилизованно оформить развод.
Аня».
Папа встретил нас у подъезда своей старой хрущёвки с разложенной детской кроваткой и новым подогревателем для бутылочек.
— Ну что, девочки, — сказал он, забирая у меня сумку, — добро пожаловать домой.
Этап 5. Его попытка вернуть контроль и её право на слёзы
Денис объявился через два дня. Сначала — звонки, которые я не брала. Потом — сообщения, где он проходил путь от «ты должна вернуться» до «я тебя выгоню из моей квартиры».
Я молчала.
Тогда он пришёл к папе. Без предупреждения, с шумом и хлопаньем дверей.
— Аня! — орал он с порога. — Ты что устроила? Вернись домой!
Папа вышел из кухни и встал между нами.
— Молодой человек, здесь кричать не принято.
— Это моя жена! — Денис тыкал пальцем в мою сторону. — Она забрала ребёнка, ушла из дома и ещё заявляет, что квартира её!
Я молча достала из папки выписку из Росреестра и протянула ему.
— Почитай.
Он пробежал глазами строки, побледнел.
— Это… подделка!
— Нет, — вмешался папа. — Я лично был у нотариуса. Ты сам подписал согласие на оформление квартиры на Аню.
— Ты меня обманул!
— Я спасал свою дочь, — спокойно ответил папа. — Чтобы в момент, когда ты окончательно покажешь своё лицо, у неё было куда уйти.
Денис сделал шаг ко мне:
— Значит так. Я всё равно отсужу ребёнка. Ты сама писала, что у тебя «депрессия», что ты «не справляешься»…
— У меня сохранены все твои сообщения, — ответила я. Голос дрожал, но я заставила себя говорить. — В том числе, где ты пишешь Кристине, что «на ребёнка времени нет», и где желаешь ему «скорее вырасти, чтобы не мешал жить».
Я положила телефон на стол, рядом — конверт с распечатками.
— Я не хочу воевать, Денис, — продолжила я. — Но если ты пойдёшь в суд, я пойду туда тоже. И, поверь, у меня больше доказательств.
Он прикусил губу. Папа добавил:
— А ещё, если что, я очень хорошо помню, кто и в каком состоянии садится за руль после «посиделок с друзьями». С записью с камеры у магазина можно познакомить не только суд по опеке, но и ГИБДД.
Денис опустил плечи. Вся его уверенность стянулась в комок злобы.
— Вы все сговорились, да?
— Мы просто выбрали защищать ребёнка и Аню, — сказал папа. — А ты – нет.
Он посмотрел на меня так, словно видел впервые.
— Ты упрямица, Анька. Пожалеешь ещё.
— Может быть, — честно ответила я. — Но по крайней мере это будет мой выбор, а не чья-то измена.
Через неделю он прислал короткое сообщение:
«Я подам на развод. Алименты оформим по закону».
Я ответила:
«Хорошо. Спасибо, что без цирка».
И впервые за долгое время, кладя телефон на тумбочку, я не плакала.
Эпилог. «Ты больше никогда не будешь плакать»
Прошло три года.
Вероника бегала по квартире папы, заплетая ему во «усы» резинки и заколки. Он смеялся, делал вид, что очень страдает, а она хохотала так, что слышно было соседям.
Мы уже жили не у него — через год после развода я переехала в ту самую «подаренную» квартиру. Но чаще всего вечера всё равно проводили втроём: я, папа и Вера. Мама тоже приходила, и, надо признать, за эти годы она сильно изменилась.
— Я была неправа, — тяжело призналась она как-то раз, глядя, как внучка рисует. — Всё твердило тебе про «терпеть ради ребёнка», а вышло, что именно ради внучки ты и ушла. Чтобы она не выросла, глядя на отца-предателя.
Мы помолчали.
— Главное, что ты сама это понялa, — ответила я. — И что папа…
Я посмотрела на отца. Он сидел на полу, изображал коня, на котором Вера «скакала в детский сад».
— Пап, помнишь, что ты мне сказал в роддоме? — спросила я вечером, когда мы остались на кухне вдвоём.
— Много чего говорил, — улыбнулся он.
— «Ты больше никогда не будешь плакать», — напомнила я.
Он вздохнул:
— Тогда я боялся, что не смогу сдержать это обещание. Но хотя бы постарался дать тебе возможность.
Я посмотрела в окно. За стеклом горели огни города, где-то далеко сигналили машины. Вера смеялась в комнате, пытаясь научить плюшевого медведя говорить «дедушка».
Слёзы всё-таки выступили на глазах. Папа напрягся:
— Эй, ты чего?
Я рассмеялась и вытерла щёки:
— Ничего. Просто поняла, что ты был прав. Я больше не плачу из-за него.
Если я и плачу теперь — то только от счастья. Когда Вера впервые сказала «мама», когда сама пошла, когда приносит с детской площадки первый «букет» из одуванчиков.
Иногда Денис присылает деньги и редкие сообщения вроде «как там ребёнок». Иногда пишет, что скучает. Я отвечаю вежливо, без злости. Но внутренне он для меня — законченная глава.
А в новой книге моей жизни на первой странице написано:
«Спасибо, папа, что дал мне право выбирать не слёзы, а себя».
И каждый раз, когда я беру дочь за руку и мы идём по улице, я знаю: обещание, данное в тот тяжёлый день в роддоме, всё-таки сбылось.
